12:23 

wtf balet 2014
Название: Столкни меня с лестницы, и полетим
Автор: WTF balet 2014
Бета: WTF balet 2014
Размер: миди, 12 061 слово
Пейринг/Персонажи: оригинальные
Категория:слэш
Жанр: драма
Рейтинг: NC-17(кинк)
Предупреждения: Аутомазохизм, психологическая зависимость.
Краткое содержание: Что будет, если примерить к реальным людям сюжет об отношениях поклонника и артиста, типичный для подростковых фанфиков про Джастина Бибера?
Примечание: 1. Все персонажи вымышленные. Сходство с реальными людьми случайно. 2. Название возникло из строчки песни Chinawoman - I Kiss The Hand Of My Destroyer, которая и есть к тексту самый главный саундтрек.

Пролог.

Катя зачерпнула варенье из хрустальной вазочки и намазала на ломтик хлеба. Андрей Витальевич смотрел на нее, подперев щеку ладонью, и думал, что она еще больше похорошела в замужестве, его двоюродная сестра, дочка тети Люды.

- Санька совсем большой стал, - с теплом сказала Катя про их общего племянника, - бальными танцами занимается, мама его возит на Академическую.

- Какой он молодец. И нравятся ему бальные танцы?

- Да как тебе сказать. Он не в восторге, ни капельки. Ты же знаешь, что у всех мальчишек сейчас на уме.

- А-а. Да знаю. Компьютеры и мобильники, да игры эти безмозглые. Все знают. Но должно же быть что-то еще, какая-то иная сторона нашего бытия? – ответил Андрей Витальевич, приятный молодой человек, «каких просто нет», как говорили о нем и Катя, и её мама.

- Должно быть что-то еще, конечно, но Санька этого не знает и знать не хочет. Светик оттаскивает его от компьютера за уши, впихивает силком в трамвай и тащит в студию танцев. А потом волоком на английский. И бассейн два раза в неделю. Ты никогда не видел такого несчастного ребенка, Андрюша!

- Ну, зато потом он поймет, что все это было не зря.

- А точно ли он поймет?

- Я надеюсь. Ведь он всё-таки наш. А если не поймет, значит, мы точно катимся в бездну, все вместе, от мала до велика, с мобильниками в руках, теряя наши бедные души.

- Ох, не пугай меня, - отмахнулась от бездны Катя, - может быть, бальные танцы – просто не то, что может увлечь Саньку, вот он и сопротивляется. Может, он найдет себя в другом. Как по мне, такому мальчишке, как он, больше подойдет какой-нибудь кружок радиолюбителей. А вальсы и ча-ча-ча – не его.

Андрей Витальевич пожал плечами. Растаяла от теплоты Катиных слов бездна пустоты и человеческого отчаяния, о которой он думал порой, переживая за время, в котором им всем довелось жить.

- Кстати, о танцах, - оживилась Катя, - а я и забыла. Хочешь в пятницу на «Лебединое озеро»? Мы взяли билеты, а Витеньке прямо в этот день в командировку уезжать.
Катин муж Витенька, а точнее, Виктор Громов, какой-то управляющий на грандиозных стройках этой ужасной «новой Москвы» к заядлым театралам определенно не имел отношения. Вряд ли он, совершая лукавство, решил отбыть в командировку специально, хотя кто знает, какие они, эти строители.

Сам Андрей Витальевич всегда с искренним удовольствием приобщался к культуре.

- Пойдем, конечно.

- Вот и отлично, - обрадовалась Катя.

- У нас в пятницу короткий день. Часика в четыре заедешь за мной на работу? Посидим где-нибудь, а потом рванем в театр.

- Хорошо. Только оденься нарядно, Андрюша.

Раньше, до Катиного замужества, они вдвоем частенько выбирались в театры, на концерты, но сожалеть о том времени было бы нечестно. Всё-таки семья для женщины – самое главное, считал Андрей Витальевич.

Они выпили еще по чашке хорошего индийского чая, поговорили о работе, о родне, которая у кузена с кузиной была дружная и многочисленная. За окном постукивал бесконечный дождик, частый и не знающий меры гость подзнеосенней Москвы. В серванте блестел хрусталь, а в стеклянной дверце этого серванта отражались двое: интеллигентного вида юноша двадцати четырех лет от роду: доброе лицо мягких очертаний, волнистые русые волосы, и неуловимо похожая на него, стройная белоснежка в очках.

Эта кухня в старом доме недалеко от метро «Профсоюзная», где сидели двое за маленьким столиком, полнилась таким умиротворением, что Кате не хотелось уходить, а Андрею Витальевичу не хотелось её выпроваживать. Они сами были людьми уютными, и распространяли тепло вокруг себя, и, конечно, дорожили друг другом.
Засидевшись, Катя спохватилась и стала собираться домой. Андрей Витальевич помог ей надеть пальто и проводил до лифта.

- До пятницы! – распрощалась с улыбкой Катя, и перед тем, как двери лифта съехались, добавила: - Не забудь про балет!

- Хорошо, - сказал Андрей Витальевич на пустой лестничной клетке. Из-за чужой двери вырывались звуки рекламы: телевизор у соседей всегда вопил без устали.

Запирая на ночь оба замка, Андрей Витальевич вновь вспомнил о бездне, которую припомнили за чаем - любители ток-шоу по соседству точно неслись в неё и не знали об этом – как это всегда и бывает.

Андрей Витальевич и предположить не мог, что его личное падение в бездну начнется ближайшим пятничным вечером, и именно с предстоящего балета, с «Лебединого озера».

Картина 1.

Ожидая начала спектакля, Андрей Витальевич оглядывался по сторонам и рассматривал посетителей. Вон в бархатной ложе расположились роскошные дамы, и блеск их бриллиантов вторит блеску огромной люстры, которая украшает зал. С ними лощеные мужчины в красноватом загаре, будто только что с пляжа – по ним не подумаешь, что на дворе глубокая осень.

Немало в зале людей, что не в пух и в прах разодеты, а попроще, как и сам Андрей Витальевич. Видны воодушевленные лица, по-видимому, настоящие театралы. На балконе в проходах маячат студенты – те тоже театралы, но деньги у них есть только на самый дешевый билет без места, что продают за час до начала, вот им и приходится проявлять стойкость и смотреть на ногах весь спектакль.

Один за другим отзвенели три звонка, а между ними пятиминутки шуршания и дипломатичной, обходительной толкотни.

Андрей Витальевич с кузиной Катей сидели на своих местах и ждали, когда откроется тяжелый бордовый занавес и начнется действо.

- Помнишь, как твоя мама водила нас в детстве по субботам в театр? Не реже одного раза в месяц – иначе мы не вырастем интеллигентными, так она считала? – вспомнила Катя.

- Конечно, помню. На дневные представления мы всегда ходили.

- А теперь мы взрослые, и ходим на вечерние, - улыбнулась кузина. Она в темно-красном, как кровь и вино, коктейльном платье, выглядела потрясающе, и Андрей Витальевич замечал, что мужчины любуются ею.

Теперь они взрослые. Как пить дать взрослые, вон, у Андрея Витальевича многие приятели-ровесники уже переженились, а кое-кто обзавелся детьми. А сам он расстался с девушкой (по обоюдному согласию, ничего драматического), да так и застрял в одиночестве, уютном и не требующем душевных растрат.

Катя вертела в руках программку, загибала уголок вощеной бумаги. От нечего делать Андрей Витальевич вгляделся в свою программку и успел прочитать:
Давид Полоцкий – принц Зигфрид.

А потом мягко и вежливо, как всё в театре свершалось, погас свет. Зрительный зал наполнился живым, объемным гулом, шорохами, прощальными позвякиваниями последних отключаемых телефонов.

На помост в подсвеченной оркестровой яме взошел дирижер, седой и поджарый. Первая скрипка дала «ля», которое потянули за ней на разных октавах все музыканты, настраиваясь. Дирижерская палочка взметнулась в легком, как вдох перед песней, ауфтакте, и пришла музыка.

А за увертюрой свет, и танец, и игра: искусство сошло со сцены к каждому, кто пришел в театр в тот московский вечер.

Принца Зигфрид любил, мечтал, страдал, выражая это в блистательных пируэтах и прыжках. Одетта-Одиллия мерцала на озере среди девушек-лебедей, губила прекрасного принца, как ей и полагалось.

Андрей Витальевич смотрел во все глаза на прекрасное зрелище, и недоумевал, отчего раньше уделял балету так мало внимания. Красота ради красоты, чистейшая, сошедшая с небес – она умывает душу, и на глаза наворачиваются особенные, просветляющие слезы.

Прогуливаясь в антракте по холлу, просветленный и оттого чуть растерянный Андрей Витальевич сказал кузине:

- Говорят, что Петр Чайковский был гомосексуалистом.

- Да про кого так не говорят? Наверное, и про какого-нибудь Кобзона говорят, или, там, Газманова. Не судите, да не судимы будете, - ответила Катя.

- А я его не осуждаю. Это нормально, хоть в его времена так и не считали. Это его выбор.

Скорей, не его выбор, а его крест. Андрею Витальевичу казалось, что всё «Лебединое озеро» о том, каково этот крест нести.

В прекрасной теме Судьбы слышалось грозное затишье перед бурей, качался на волоске меч над головой, страшные и черные тучи собирались в зените. А потом скрипки вели нежную мелодию вверх, и между грозовых облаков являлся клочок чистого неба. Надежда на лучшее всегда будет жить, и после любой бури наступит рассвет – об этом говорили скрипки и альты.

Вот он я, перед стихией, у меня нежное сердце, но меня не сломить, потому что я верю в красоту и любовь.

Пусть я не властен над роком, но даже Злому Гению не сломить меня – никогда. Ураган разметает всё, что мне дорого, и придется бороться, и может быть, почти умереть, но я никогда не растеряю мою веру в красоту и любовь.

И придет рассвет.

Когда спектакль закончился, Андрей Витальевич решил, что впредь они с Катериной должны почаще умывать свои души балетом. Он сказал ей об этом, она согласилась.

Кузина хранила задумчивое молчание, пока они одевались, а, выйдя из театра, сказала:

- «Лебединое озеро» - это история идеальной любви, обреченной на гибель.

- Где ты такое вычитала? – спросил Андрей Витальевич, беря Катю под руку и раскрывая над ними свой зонт. По дороге до машины налетел ветер. Изорванные им облака неслись по небу. Холодная луна выглянула в просвет между них, равнодушно осветила московские крыши и спряталась обратно.

Картина 2.

Некоторое время спустя Андрей Витальевич с Катей отправились на чудесную «Баядерку» в тот же театр, и там кузина обратила внимание кузена на солиста балета Давида Полоцкого.

Обратила самым милым и женским способом: горячо зашептала в ухо, когда на сцену выпорхнул Солор, индийский воин и охотник в белом с золотом костюме:

- Это он! Полоцкий! Посмотри на него, как он прекрасен!

Андрей Витальевич поколебался между двумя ответами: а как же муж, ведь только им должна восхищаться благоразумная жена, и, с чего бы ему, Андрею Витальевичу, вообще смотреть, прекрасен ли мужчина и насколько.

Но промолчал, его взгляд и мысли увлек танец Солора.

В Давиде Полоцком и вправду была и энергия, и свобода, это всё делало его выдающимся танцовщиком – ведь недаром он был ведущим солистом в театре. Вместе с тем в нем присутствовала захватывающая отрешенность – словно он чувствовал себя не здесь, на сцене, а в незримых далях, где он метался пламенем по сухой степи.
История на сцене увенчалась печальным концом. Сны-видения, в которых влюбленные вместе, болотные огни, жажда забвения – а что еще остается, если любимая женщина погибла от змеиного яда?

Давид Полоцкий играл его, индийского воина Солора, потерявшего всё, так убедительно, что трещала по швам раскрытая навстречу театральному действу душа.

За «Баядеркой», если по порядку театрального сезона, должна была следовать «Кармен-сюита», но просочилась информация, что в ней Давид танцевать не будет. По настоянию восхищающейся кузины «Кармен-сюиту» без Полоцкого они решили пропустить, и купили билеты на «Жизель».
Но случилось непредвиденное, в день спектакля Катя позвонила, и голос ее по телефону звучал сипло.

- Андрюша, у меня так себе новости. Я совсем свалилась с температурой.

- Бедная!

- Да уж. Вот, лежу, пью чай с малиновым вареньем и медом, жду, когда Витенька приедет с лекарствами. Скорей бы он вернулся с работы!
Андрей Витальевич пожелал от всей души скорейшего выздоровления кузине, и спросил:

- Значит, «Жизель» сегодня отменяется?

- Ты иди один! А то твой билет напрасно пропадет! Ты ведь не болеешь.

- Одному совсем не то. Но, пожалуй, и правда схожу.

- Самое то! Потом всё мне расскажешь в подробностях. И передай от меня букет Давиду Полоцкому.
Андрей Витальевич согласился.

Когда кузина повесила трубку, и он остался наедине с предстоящим спектаклем, он вообразил себе то сладкое предвкушение, которое, должно быть, охватывало Катю перед тем, как она увидит на сцене Давида Полоцкого.

Разбежаться и оттолкнуться от всего, что в жизни опостылело, и приникнуть к чистой красоте, а в балете её самый щедрый источник.

И ждать сегодняшнего вечера, полета души вслед за невесомым Давидом – а это, в общем-то, неплохая альтернатива жизни изо дня в день просто так, и простор для мыслей, в которые можно окунуться, сбегая от обыденности.

Так и будет. Нужен букет для Давида Полоцкого.

В цветочном магазине Андрею Витальевичу собрали одиннадцать темно-красных, как кровь, роз, добавили зелени и хрустящую обертку – и, пожалуй, такой букет подходил, чтоб дарить его от мужчины мужчине.

Погода в Москве испортилась еще до полудня и теперь, когда стемнело, ветер с дождем заодно бились в теплые, желтые окна домов, и Андрей Витальевич шел с поднятым воротником, и противостоял стихии, втянув голову в плечи.

Он защищал одной рукой букет, укутанный в синий целлофан, и развлекал себя, чтобы не стучать зубами:

«А для кого же этот букет цветов? – спросите вы? Для девушки, ты ее любишь, или хочешь полюбить, или просто у неё день рождения? - спросите вы.

Но не для девушки, и не день рождения, отвечу я. Для заметного и талантливого артиста эти цветы, отвечу я. Эти прекрасные бордовые розы, что упрятаны под десять слоев целлофана - для танцовщика балета Давида Полоцкого.

Я думал о нем сегодня на работе с самого перерыва на обед и до вечера, мы с кузиной им восхищаемся, а сегодня я восхищаюсь один. И скажу я вам, думать о нем, уносясь от реальности, так прекрасно, гораздо прекраснее, чем думать обо всем подряд.

Да, вроде как он мой свет в окне. Видите, вон свет в окне? Это он.

Ну ладно, иди, - скажете вы».

Вбежав с холода в золотистый теплый свет театрального холла, Андрей Витальевич освободил розы из обертки, и, как настоящий, по его мнению, балетоман, прогуливался с ними туда-сюда мимо тех, кто пришел без цветов.

Давали в тот вечер «Жизель», как уже было сказано.

Полоцкий танцевал лесничего в примечательном охотничьем костюме: кожаный колет, сапоги, ружье. Призрачные виллисы – невесты, умершие до свадьбы, загоняли Полоцкого-лесничего в озеро, он пытался вырваться, но они закружили его таким хороводом, что не сбежать – эта сцена произвела немаленькое впечатление на Андрея Витальевича. Столько отчаяния, столько борьбы, и музыка такая страшная на этом месте - холодок так и продирал по спине.
А цветы не удалось вручить Давиду Полоцкому прямо в руки. Об этом Андрей Витальевич как-то не подумал, но оркестровая яма являлась неустранимой помехой для того, чтобы приблизиться к прекрасному. Все букеты от зрителей следовало передавать строгой девушке в очках и такому же строгому юноше, а они уже вынесли охапки цветов на сцену, когда артисты вышли на поклон.

Но девушка не ошиблась: как Андрей Витальевич её и попросил, бордовые розы, опушенные аспарагусом, она передала Давиду Полоцкому. С несколькими букетами в руках тот улыбался изможденной улыбкой, и даже через оркестровую яму было видно, что он выжат, как мокрая тряпка, но счастлив.

Скучая в неторопливой очереди в гардероб, Андрей Витальевич придумал, что сделает вечером, когда доберется до Интернета, в соответствии с новой своей тенденцией – балетоманством. А именно: в «Фейсбуке» он отыщет Давида Полоцкого и напишет ему.
И написал примерно следующее:

«Хочу сказать, посетив уже третий подряд балет, выбирая именно те, где Вы танцуете, что я снова и снова восхищаюсь Вами. И не только я – моя кузина, та в особенном восторге. Я очень сожалею, что её неожиданная простуда не позволила ей сегодня увидеть Вас в образе лесничего, и теперь она только с моих слов сможет восхититься Вашим танцем, кожаным колетом и ружьем. Вы наш свет в окне, видите свет? – это Вы».

Давид Полоцкий, хоть и считался заметным и талантливым, и, конечно же, перспективным артистом балета, но его слава не гремела и тут и там, репортеры не гонялись за ним, как некормленые зверьки и небылиц в газетах о нем не писали. Куда Давиду было до разновеликих «звезд», которых с утра до ночи забрасывали любовными письмами, отдающими истерикой и шантажом.

И, может быть, от неизбалованности поклонниками, или от любопытства, хотя, наверное, просто звезды в небе в тот вечер выстроились в комбинацию, что бывает раз в сотню лет – Давид Полоцкий увидел письмо Андрея Витальевича и не оставил его без внимания.

Картина 3.

Каждое буднее утро, в семь тридцать пять, Андрей Витальевич влезал в один и тот же трамвай и ехал на работу в проектное бюро Н., в котором трудился с самого окончания института.

И вот, утренний трамвай звенит, натужно поворачивается на извилинах маршрута, мрачные пассажиры уткнуты кто в книгу, кто в газету, а кто и сам в себя, а Андрей Витальевич застыл на своем любимом сиденье и в широко раскрытых глазах у него плывут огни фонарей.

Сегодня он встретится с Давидом Полоцким после спектакля – так они договорились через некоторое время после того, как Давид ответил на письмо Андрея Витальевича в «Фейсбуке».

А дают вечером «Лебединое озеро». Снова тот спектакль, с которого всё началось, второй раз за сезон Андрей Витальевич на него попадает. Тема Судьбы и нежное сердце, что рвется к любви и красоте через бурю.

А жизнь повернулась на все сто восемьдесят – и не подумаешь, что в маленьком мирке у Андрея Витальевича так может случиться.

Сидел он в то утро в трамвае, и боялся пошевелиться, до того казалось всё вокруг нереальным после того, как Полоцкий в переписке сам предложил встретиться после спектакля. Дернешься – и всё исчезнет. Обратится в тыкву.

Нежное сердце Андрея Витальевича замирало, а порой екало, а иногда тренькало – и тогда трамвай тренькал тоже.

В обеденный перерыв Андрей Витальевич позвонил с работы кузине Кате.

- А я сегодня опять на «Лебединое», - похвастался он.

- Ой! А как это ты мог меня не позвать, а?

И как на такой вопрос ответить? Что, спрашивается, должен отвечать кузине кузен, который должен встретиться после представления с танцовщиком балета?

- Я когда билеты заказывал, там двух мест рядом уже не осталось, - соврал кузен кузине, сгорая от стыда, и зачиркал чернильное сердечко, которое нарисовал, пока разговаривал, - Правда, Кать. Прямо аншлаг, вот.

- Ладно, чего уж тут. Всё равно сегодня с Витенькой в гости иду. Но в следующий раз не забудь про меня, мне так нравится ходить с тобой по театрам!

Ну и славно. Не забуду. И опять, как же Андрею Витальевичу брать Катерину на балеты, если, вероятно, он каждый раз будет ждать Давида Полоцкого возле какого-нибудь бокового входа для работников сцены? Не вдвоем же с кузиной им там стоять.

Он бы выпил вина, может, тогда унялась бы дрожь, но пить спиртное на работе для Андрея Витальевича всегда оставалось за гранью. Ему казалось, что этим вечером захлопнутся двери в его прошлую жизнь, а обратный путь с грохотом завалит камнями.

А что за новая жизнь там грядет, одному только Богу известно. Да и он, быть может, не знает и знать не хочет, ведь он с осуждением всегда смотрит, если между двумя мужчинами возникает что-то больше, чем дружба, и отворачивается от них прочь.

Господи помилуй, Господи, прости. Кажется, не быть там дружбе, как не быть черному - белым, ведь иначе Андрей Витальевич с радостью взял бы кузину с собой на выжидательную позицию у бокового входа театра.

Как же долго тянется день, а еще говорят, что скорость течения времени – неизменная величина.

За окном ездят машины, летит сырой снег, пытается улечься хоть где-нибудь полупрозрачным, как марля, покровом. Если глаза и чутье не обманывают, то Земля по-прежнему крепко держится на оси.

А Полоцкий там…в городе где-то, и вдыхает тот же воздух, видит те же улицы, и небо такое же насупленное над ним. Этот поразительный факт вовсю противоречит законам мироздания – вместе с тем, что он вообще ответил в «Фейсбуке».

Господи, сделай, чтобы всё было хорошо, хоть ты и качаешь головой неодобрительно.

Купить цветы…или нет?

К началу спектакля Андрей Витальевич переполнился волнением до отказа. Как назло по отношению к Кате, рядом с ним осталось незанятое место, и на нем, по-видимому, откормленное волнение и расположилось, притиснув Андрея Витальевича так, что не продохнуть.

Но потом, когда музыка подхватила Андрея Витальевича: может быть, когда в увертюре зазвучала Тема Судьбы, или когда уже расступился занавес – в общем, точный момент неизвестен, - волнение его испарилось. Убралось прочь из зала, с соседнего пустого места, и стало Андрею Витальевичу очень спокойно.

Так, наверное, чувствуешь себя перед тем, как выйти на сцену, может, и Полоцкий себя так ощущает: все вокруг суетятся, и тебе недостает уверенности, собранности, мастерства, красоты-удачи-везения-всего-на-свете, тьфу, хоть бросить всё и бежать, а потом забиться в какой-нибудь угол и плакать, плакать, плакать…

А потом раз – и ты уже на сцене, и пропади оно всё пропадом. В зале тишина, в душе полный штиль. Всё осветительное уперто в тебя, и от яркого света зрачки сжимаются в точки. И ты точно, безусловно, навсегда – лучше всех.

У меня нежное сердце, но меня не сломить, потому что я верю в красоту и любовь: об этом писал Чайковский своё «Лебединое озеро», и об этом танцевал Зигфрид-Полоцкий, против которого вскинулись злые и темные силы.

Я верю в красоту и любовь, и поэтому, меня никогда не сломить, как не клубилась бы тьма вокруг.

В конце истории, где Андрей Витальевич в качестве зрителя то ли дышал, то ли нет, принц Зигфрид, как и полагалось, потерял свою сказочную, прямиком из мечтаний любовь и остался один.

И наступил рассвет.

«…Интересует меня не только в балете, но и отдельно, как человек, на которого хорошо смотреть, зацепишься взглядом, и смотрел бы, и смотрел, и смотрел – есть в нем что-то такое…» - думал Андрей Витальевич о Полоцком в очереди за верхней одеждой, поколупывая номерок.

Хотел спланировать, что и когда будет говорить при встрече, но лишь попытался думать об этом - все мысли разбежались, и осталась в голове у Андрея Витальевича только пустая ночная улица – такая, где они сейчас встретятся.

Когда он вышел из театра, та самая улица оказалась белая-белая, притихшая в своём чистом наряде. Выпал первый снег, укрыл дорогу, машины и крыши, и новоявленная зима дохнула в лицо.

И вот – высшая точка того кувырка, что приключился в жизни Андрея Витальевича.

Из зазеркалья выходит Давид Полоцкий.

На нем синяя дутая куртка взамен театрального бархата и золота, и нужно время, чтобы такая метаморфоза уложилась в сознании, но, наверное, это к лучшему, раз такая обычная курка, значит, он не спустился с небес, а всё время, что Андрей Витальевич жил, тоже был здесь.

Ему двадцать восемь, и у него такие острые черты, мглистые туманы-круги возле глаз. Андрей Витальевич в шапке, а Давид – без шапки, и его отросшие волосы похожи на черные острые перья диковинной птицы.

Андрей Витальевич заранее относится к нему с нежностью.

- Вот и Андрей. Привет! – протянул руку Полоцкий.

- Здравствуй…те.

Пожать эту руку.

Улыбнуться.

Ах, еще не упасть, а то мало ли… И, надо же что-то сказать.

Да пропади оно всё пропадом!

- Какая встреча неожиданная, - и голос Андрея Витальевича не подвел, и улыбка расплылась, как блин на сковородке, - рад знакомству с вами.

- И я рад. И обращайся ко мне на «ты», я ведь не старый, правда?
Давид чуть протягивает слова, и голос у него выше и бесцветнее, чем у Андрея Витальевича – а тот говорит звонко, будто в колодец.

- Хорошо. Давай на «ты». Я вообще и подумать не мог, что мы встретимся… а, нет, сначала я подумать не мог, что ты ответишь в «Фейсбуке», а потом уже - что встретимся.

- О, знаешь, я люблю людей, которым я нравлюсь. Еще больше люблю – тех, кто мной восхищается. Спасибо, спасибо, Андрей! – Давид Полоцкий разулыбался, а

Андрей Витальевич почувствовал, как кровь приливает к щекам.
Ничего, даже если покраснеет, можно списать на холод. А вообще, страшновато с ним разговаривать, скажешь что-то не то, и встреча рухнет, растает очарование момента, обернувшись неловкой бессмыслицей.

- Это тебе спасибо. Я бы не восхищался, если б ты не был… в общем, если б не ты, - сказал Андрей Витальевич.

Всё такое замершее в первом снегу было, тихое и далекое, наверное, природа старалась, чтобы разговаривали не просто двое, а их души друг с другом – для этого вокруг нужен покой вместо обычной суеты города.

- А почему ты без цветов? - спросил Давид Полоцкий, рассматривая Андрея Витальевича с веселым любопытством. Он улыбался во весь свой большой рот, и словно летним солнечным днем от него веяло среди зимы.

- А я не знал, надо или нет. Но я исправлюсь.

- Завалишь меня цветами?

- Завалить? А как это? Я просто думал – куплю букет в следующий раз.

- Это само собой! Но купи красивый.

«Следующий раз – значит, он будет? И я встречу его с цветами, вот так просто вручу букет мужчине, как будто всю жизнь напролет только этим и занимался? В этот невероятный Следующий Раз у нас будет что – свидание? У него – со мной? Ох, хоть бы не опозориться сейчас, Боже милостивый...»

В голове словно дискотечный шар крутится, и мысли скачут и скачут, как огоньки от него.

Слетать бы до Луны и обратно, чтобы хоть немного успокоиться.

Торопливо мир окрашивается новыми красками. Ох, продолжать разговор…

- Ты предполагаешь, я могу купить некрасивый букет?

- Ну, кто вас знает, повернутых на своем кумире.

- Ого! – возмутился Андрей Витальевич. Конечно, он купит самый красивый – а как иначе?

- Раз ты теперь мой персональный поклонник – будь добр, соответствуй.

И вроде весь разговор шуточный, но словно лязгнуло на этом месте что-то металлическое вдалеке.

Андрей Витальевич глазел во все глаза на Полоцкого, и внутреннее устройство его души переналаживалось. Да, соответствовать - от макушки до кончиков пальцев на ногах, как персональный, и конечно, самый преданный из возможных поклонник.

- Поужинаем где-нибудь? – спросил Андрей Витальевич, холодея от своей галантности – пожалуй, эту встречу теперь тоже можно смело относить к категории свиданий.

- Пойдем. Как и договаривались.

- Здесь недалеко такое местечко, там вкусная паста с морскими гадами. Туда и направимся?

- О, а может, я там был? Там еще висят картины на стенах, с рыбами? И у этих рыбин такие лица злющие – знаешь, как пираньи.

- Есть там картины, - ответил Андрей Витальевич.

- И сеть там есть, такая, в которую рыбу ловят.

- В меню?

- Нет, когда мы праздновали там не то премьеру, не то юбилей какой-то, наш худрук надел на себя эту сеть и был царицей морской!

А Андрей Витальевич заходил в этот ресторан с девушкой, бывшей, естественно, будь у него сейчас девушка, этот вечер с первым снегом и невероятной встречей не свершился бы. Повезло, что нет девушки, а он еще пару недель назад умудрялся переживать по этому поводу.

Полоцкий шел чуть впереди, прямой, грациозный, наверное, артисты балета другими и не бывают. Чтобы поспевать за ним, приходилось ускорять шаг, а это – задачка не из легких, когда ноги так и заплетаются, да и всё тело слушается с трудом и норовит врезаться в столб.

Он - дышит, смотрит, вероятно, что и устроен как все другие.

А если нарушить зону комфорта и подойти еще ближе, то всё остальное непременно окутается туманом, станет тихо-тихо, как на сцене в жарком свете прожекторов на каком-нибудь кульминационном моменте.

И будет лицо напротив – и ничего больше, яркое на приглушенном незначительном фоне. Можно будет почувствовать, как именно он, Давид, дышит, чем он пахнет, и услышать, как он думает, и - быть, быть, быть сейчас, быть вечно, лететь по ночному небу, стараясь не задевать сверкающие тут и там звезды.

- Андрей, расскажи о себе?

И полетели над белыми московскими крышами.

Как приехал домой после ужина в ресторане, Андрей Витальевич не помнил. Как прожил в сладкой и непроглядной мгле три дня до следующего спектакля, с которого пообещался снова встретить Давида Полоцкого – тоже не помнил. Мысли всё время смещались в сторону того вечера, когда Давид вышел навстречу Андрею Витальевичу в первый снег из служебного выхода.

Кстати, поддерживать разговор об искусстве, о сцене, не срываясь на восторги и дифирамбы, оказалось непростым делом. Конечно, дифирамбы шли в ход – Давид с них таял, как мороженое в вазочке, но ещё они рассказывали друг другу свои жизни, и разговор шел самым прекрасным образом, а не останавливался, как это бывает, на неловкой паузе, когда вроде нужно говорить – но о чем?

О Давиде стало известно, что в детстве и нежном отрочестве он жил с мамой, потом с девушкой, а сейчас – один, если не считать обожаемую им кошку. Танцевал он с раннего детства в обычной последовательности: студия, хореографическое училище, в которое пришел даже ещё не подростком, а мальчиком, заочное отделение московского Университета Культуры – когда уже вовсю выступаешь, на очном учиться некогда. Жизнь Давида Полоцкого состояла из танца, танца, и еще раз танца, репетиций изо дня в день, разминок, примерок, прогонов в костюмах – это генеральные прогоны, и без костюмов – это обычные. Об этом всём и говорили. Андрей Витальевич рассказывал о себе тоже, но больше спрашивал и слушал - всё же балет интереснее, чем проектное бюро Н.

Все три дня до следующего спектакля Андрей Витальевич обливался счастьем, словно встал под щедрый его источник, и бывало, шел себе спокойно, и вдруг без видимого повода улыбался во всё лицо, и взгляд его устремлялся вверх, к небу.

- Привет, Давид! – сказал Андрей Витальевич, вроде громко, но стук сердца внутри ещё громче – и протянул розы.

- Привет! О, спасибо, Андрей, спасибо, – и Полоцкий совершил такой жест, словно хотел было обнять, но потом отложил это дело.
Наверное, странно смотрелось со стороны – двое мужчин и один с цветами, так подозрительно! Но отойдя от театра, они свернули в какие-то тихие улочки, и там подозревать их черт знает в чем было некому. Ни единой души, только спали на обочинах автомобили под снегом.

Сегодня Давид уже не из зазеркалья, теперь он обосновался в жизни Андрея Витальевича и занял её целиком. Краски ярче, воздух прозрачнее, он звенит сегодня, когда Давид и Андрей Витальевич идут рядом. На Полоцком уже не синяя дутая куртка, а что-то с мехом, и в пушистом обрамлении он похож на молодого капризного барина.

- А представь, будто где-то там, в паре кварталов – море, - сказал Андрей Витальевич, - Как по-другому ты думал бы про этот город, если бы он был возле моря.

- Оно бы сейчас замерзло, - ответил Давид и поежился.

- Да… Огромное замерзшее море. Всякие фонари немножко освещают его начало, а дальше темнота, и огромная снежная равнина уходит за горизонт.

- Мы пришли бы на набережную…

- С одной стороны город светится: дома, рестораны, вывески, а с другой стороны бескрайний простор, и ветер оттуда дует и дует.

- Набережная широкая, чистая, никого нет. Можно танцевать.

- А?

- Мы могли бы танцевать, говорю… - сказал Полоцкий, - О, да!

Схватил замечтавшегося Андрея Витальевича за рукав, и потащил, убыстряя шаг.

Очень скоро они завернули в какой-то дворик с деревьями в новогодних гирляндах и упакованным на зиму фонтаном. Давид положил цветы в сугроб на скамейке и повернулся к Андрею Витальевичу:

- Ты танцевать-то умеешь?

- Да…или нет… Что, прямо здесь?

- А чем тут плохо?

И правда, чем? Кажется, судьба благосклонна к нему, сначала поместив в сказку, а потом еще и материализуя на пути такие вот дворики, в которых желто и тихо светят фонари, падает крупный снег, и, главное, нет ни души.

- Ну, однажды я танцевал вальс, в школе на выпускном вечере, - сказал Андрей Витальевич, ковыряя асфальт носком ботинка, и выглядя, наверное, полнейшим болваном.

- Не беда. Значит, вальсу я тебя и буду учить.

И, в одиннадцать часов вечера танцевали двое в зимнем московском дворике, то есть Давид Полоцкий увлекал за собой Андрея Витальевича, а тот следовал за ним – куда повернут, туда и шагал.

- Раз-два-три, раз-два-три, - считал Давид, как и вправду на уроке танцев, с губ его срывались в такт облачка пара, рука в черной кожаной перчатке держала голую руку Андрея Витальевича.

- Это было девять лет назад, выпускной, - сказал со смехом Андрей Витальевич. Рядом с Полоцким, грацией в мехах, он чувствовал себя таким неповоротливым, как малыши на прогулке, которые еле переваливаются в своих толстых комбинезончиках.

- Я ведь уже забыл все танцы на свете.

- Ничего, теперь будешь вспоминать и учиться, - ответил Полоцкий, закручивая его, а потом решил встроить в вальс элемент, который в нем не встречался. В других парных танцах – да, но только не в вальсе.

Давид провел его под рукой, а потом, лицом к лицу, они остановились.

Полоцкий смотрел на Андрея Витальевича – тот растерянно улыбался, его щеки раскраснелись: от мороза, или, скорее, от необычности ситуации.

Андрей Витальевич смотрел на Полоцкого, и в голове было так же, как в этом сказочном дворике: пусто и тихо, и горели гирлянды.

Он понял, что нужно сделать – закрыл глаза.

Давид Полоцкий целовал его - а тот отвечал, и под захлопнутыми веками зачем-то набрались слезы.

Беззвучно падал снег, крупными хлопьями, а может, это были лепестки цветов, а может быть, пепел – кто его знает.

Картина 4.

«Вот он я. Вот они – другие. Вот вагон метро, он несется в тоннеле, я сижу на сиденье в окружении людей, и пытаюсь собрать себя назад» - думал Андрей Витальевич по пути домой.

Губы помнили, и случилось всё это когда? – минут несколько прошло, а может быть, полчаса. Так странно, что никто не смотрит в его сторону, не тыкает пальцем, сбившись в кучку:

- Он целовался с мужчиной! Там, в старинном маленьком дворике они стояли и целовались!

Вот эта женщина могла бы прижать ладонь к открытому рту и вытаращить яркие, большие глаза.

А этот парень мог бы плюнуть на пол и уйти прочь в досаде.

А вон та девушка душевно похлопала бы по плечу, она не имела бы ничего против, только сплошные «за».

Но они ведут себя тихо, устали, наверное, и дальше собственного носа ничего им не видно – и пусть.

«Неужели я, всего лишь маленький я - заслуживаю такого? Да чем я вообще мог это всё заслужить?» - спрашивал себя Андрей Витальевич и искал ответа, которого не было.

Объявляли станции, хлопали двери, люди входили и выходили, мелькая мимо растерянного взгляда Андрея Витальевича.

Он, парень – обычнее не бывает, родился, учился, встречался, расстался, порой заглядывал в небо, немного думал о вечном – и тут нечто сказочное берет и воплощается в жизнь.

Тут и избранником судьбы, и баловнем богов себя почувствуешь, но что плохо – он продал бы сейчас душу, чтобы видеть Полоцкого рядом, а тот распрощался и уехал – и может быть, не домой.

Вагон грохочет, все равнодушные, а рядом не Давид, рядом пустота кричит и зияет.

Заныло всё внутри у Андрея Витальевича, пошла трещинами душа, и в каком же странном положении тот оказался – вроде падает в невозможное счастье, а вроде и повеситься не прочь – дал бы кто петлю, табурет, и всё, что там прилагается.

Эскалатор тащился вверх так медленно, словно все пассажиры нагрузили на него еще и то, что каждого из них тяготило. На улице падал всё тот же снег – ему-то всё равно, где падать, на влажные, только из поцелуя, губы, или под колеса машин.

Дом встретил тишиной, дома, вроде, ничего не переменилось, стены не растрескались и свет не померк: так же был желт и уютен.

Андрей Витальевич поставил чайник и сел ждать, пока тот вскипит. Посмотрел в окно, а потом на икону, которую мама недавно поставила на полочку в кухне.

«Прости меня, Господи» - невольно подумалось под взглядом, что смотрит на тебя, сквозь тебя, и вдаль.

Господи, прости! – и полилось внутри жгучее, жаркое, стыдное, пробрало до костей.

«Прости меня, мама – я целовался с мужчиной. По-моему, я полюбил мужчину.

И его нет рядом, когда он так нужен!

Как теперь дышать, как ходить без него?!»

С иконы смотрел такой проницающий взгляд, то в глаза, осуждая, а то куда-то в заоблачные кущи, где все грехи искуплены и льется свет. В голове шумело, перед глазами туман: реальность словно выдавливала из себя Андрея Витальевича - отступившего от приличий, укравшего с витрины сказку.

Он выскочил из кухни прочь от мудрого взгляда, захлопнулся у себя в комнате, и с размаху ударил себя по щеке ладонью. Стало чуть легче, сердце зашлось стуком, но Полоцкий! Полоцкий где-то что-то делал вместо того, чтобы целоваться под снегопадом.

Андрей Витальевич заметался, забегал, и рвалась из него наружу вся какофония: тоска, любовь, стыд, нужда в искуплении, вопрос о заслуженности счастья и снова стыд, тоска и любовь.

«Господи, помилуй! Господи, прости!»

Схватил с кресла ремень и принялся хлестать себя, бил куда попало: спина, ноги, плечи, стыд, тоска, и любовь, и можно предположить, что боль была ужасная, потому что замахивался ремнем со всей силы, но Андрею Витальевичу всё мало, мало было этой жгучей, как раскаленное масло, боли.

Хотелось, чтобы совсем. Чтобы что-то лопнуло, но не кожа, нет, глубже.

И, вроде, так и случилось, (хотя и кожа лопнула на бедре), и Андрей Витальевич выпустил из рук ремень, стекая на пол, словно все кости вдруг стали мягкими.

Комната вращалась перед глазами, вроде бы играл вальс и даже огоньки дискотечного шара плыли по стенам, а может, это падал разноцветный сказочный снег.

Боль пировала на Андрее Витальевиче, жгла его кожу, словно тут и там на нем развели костры. Много-много костров для того, кто в маленьком зимнем дворике целовал молодого барина в лисьих мехах.

А душе в то же время – парадокс! - стало легко и небольно, словно бы она вырвалась на свободу и воспарила в побитом теле.

Андрей Витальевич хлопал глазами, смаргивая слезы. Он чувствовал затылком ворс ковра, смотрел на хрустальную люстру и тихо дышал. Так, наверное, дышится в райском саду.

Потом и слезы высохли: он совсем-совсем успокоился. После прохладного душа встал раздетый перед зеркалом, чтобы нанести бальзам на следы от ударов. В отражении он показался себе таким красивым в этой новой, умытой реальности, что искрила и подрагивала от любви.

Позвонив Полоцкому перед тем, как отойти ко сну, Андрей Витальевич убедился, что тот дома.

А дальше? Дальше что-то потянулось: дни и ночи, серое небо, трамвайный звон, лужицы от первого снега, мечты перед сном, переходящие в самоудовлетворение…
Это всё не стоило ни грана внимания - пока в следующую их встречу Давид Полоцкий не захлопнул за собой дверь, ввалившись вслед за Андреем Витальевичем в квартиру последнего.

Ни неловких переминаний в прихожей, ни романтической дрожи: волна захлестнула с головой и унесла от берега в открытое море. Пока еще были не раздеты, и Андрей Витальевич притиснул Полоцкого к стене – положил на лопатки на воображаемом ринге.

Не боясь, что кто-то увидит, можно целовать Давида до помрачения рассудка. Можно притиснуться, увеличивая площадь соприкосновения до максимума, к нему, распластанному по стене, протиснуть руку между ними, ласкать сразу и его, и себя.

- Кровать, - хрипло выдыхает кто-то из них.

От Давида и пахнет совсем не как от женщины, и ощущения непривычные: эта сила, и твердая грудь, и губы не такие мягкие, как привык Андрей Витальевич…
Полоцкий укладывает его на спину и расстегивает на нем сорочку. Когда Андрей Витальевич пытается избавить от одежды Давида, тот отстраняет его руки.
Темп событий меняется: теперь всё с расстановкой, с оттяжкой, пуговица за пуговицей.

Давид раздергивает полы рубашки Андрея Витальевича, расстегивает ему ширинку и тянет джинсы вместе с трусами вниз. Тот чувствует прохладу разгоряченной кожей.
А потом взгляд Давида останавливается на бедрах Андрея Витальевича, на лиловых петлях, выписанных по телу ремнем.

- Что это такое? – говорит он с трудом, проводя кончиками пальцев по следам от ударов.

- Это я сам…

- Ты избил сам себя?

- Мне было до смерти нужно, Дэйв.

Мне и сейчас нужно, ударь меня, чтобы я наконец проснулся, а проснусь я в мокрых и липких трусах, черт возьми…

- Но зачем?

- Потому что я целовался с тобой, - открылся Андрей Витальевич.

- Ты что, наказал себя за это?

- Вроде того, но не совсем. После того, как мы поцеловались, мне было так прекрасно, и в то же время так ужасно, я чуть было умом не тронулся… Мне нужно было что-то сделать с собой, - сказал Андрей Витальевич, задыхаясь под взглядом Полоцкого.

- Как искупление, да? - спросил Давид, наклонился и очертил языком по коже горячий, налитый кровью росчерк ремня – он начинался на боку и уходил куда-то на спину, за горизонт событий.

- О-ох. Наверное… Я дурак, да? – простонал Андрей Витальевич.

- Да причем тут дурак. Искупление…

Давид, кажется, восхищен, хотя сквозь дым со сполохами огня, что стоит перед глазами, сложно определить. Он качает головой и несколько раз выдыхает «искупление» прямо на торчащий вверх член Андрея Витальевича.

- Ты потрясающий, - говорит Давид, подняв голову - в глазах его чернота и какая-то странная горечь - и легко целует головку. Андрей Витальевич смотрит на него, и, сам того не желая, выгибается в судороге оргазма.

Волна неумолимая и мучительно медленная. Андрей Витальевич хватает ртом воздух, задыхаясь, а потом не удерживает стоны.

Давид отстраняется, смотрит так, будто на его глазах творится какое-то волшебство. Налюбовавшись, ласкает Андрея Витальевича узкой ладонью. Семя выплескивается на напряженный живот.

- За то, что сейчас, тоже понадобится искупление? - раздается сквозь марево голос Давида, но у Андрея Витальевича получается только застонать в ответ.

- Если б ты сейчас видел себя со стороны…

Давид собирает белые капли на коже Андрея Витальевича, пачкает ими длинные пальцы, а потом рука его уходит вниз, и Андрею Витальевичу приходится раздвинуть бедра, чтобы предоставить свободу действий.

Давиду, наверное, приятно гладить его изнутри. Он входит во вкус и двигает рукой размашисто: чувство такое, словно разбирают на части.

- Больно? – спрашивает Давид.

- Не…

- Хорошо, - он убирает руку, - Повернись. Хотя нет, подожди.

Полоцкий расстегивает рубашку, сидя между раскинутых ног любовника. Он гладит себя, рисуясь, и голова его опущена, кожа на груди фарфоровая, руки оплетены веревками-венами – Андрей Витальевич смотрит во все глаза, чуть дыша.

Потом приходится отвернуться от Полоцкого и упереться в постель локтями и коленями. Слышно хриплое дыхание Давида и то, как он снимает брюки.
И вот он упирается, надавливает, раскрывает, проталкивается внутрь.

Теперь больно, и Андрей Витальевич чувствует себя как в огне, кожа его становится влажной от выступившего пота.

Давид входит до конца, и это так прекрасно и страшно, когда он внутри.

Давай, Дэйв, не замирай, раздери меня в клочья.

- Дэйв…, - прошептал Андрей Витальевич, и тот начал двигаться.

И сорвались с обрыва, бросились на скалы, удары кожи о кожу огласили комнату, боль стала ярче, чем самое яркое солнце.

Я - твой, Дэйв, твоя собственность, твой бесконечно преданный поклонник, сосуд, заполненный тобой до краев.

Я задыхаюсь, потому что ты вместо воздуха, я сгораю, потому что ты под кожей.

Полоцкий долго не продержался в тесноте, вскрикнул несколько раз и излился вовнутрь. Когда он заскользил по выплеснутому семени, стало так сладко и легко, и скрипучая боль унялась.

- Еще… - попросил Андрей Витальевич. От тепла внутри и мягкости по щекам текли слезы.

Не прекращая двигаться, Полоцкий обхватил член Андрея Витальевича и довел до края в несколько размашистых движений. Тот подавился слезами, забился, закричал – и сник, упал в бессилии на скомканные простыни.

Давид навалился сверху, Андрей Витальевич почувствовал, как тот зарывается в его мокрые волосы, сдавливает его руку, тяжело дышит. Косточка к косточке, кожа к коже, стук двух сердец наперегонки, влага и жар между ягодиц: ведь теперь можно и умереть, правда?

Картина 5.

Смотреть, как он спит – а ведь было бы неплохо посвятить этому весь день, а может быть, даже месяц.

Волосы в беспорядке, губы расслаблены и приоткрыты, на лице такой мир и покой - как у Адама, наверное, когда он дремал под деревцем, пока Бог не выковырял его ребро и не сделал из него Еву.

После того, как они вчера до потери рассудка занимались любовью (именно так: потому что если это была не любовь, то, что тогда она?) Полоцкий остался на ночь.

Выжатые до предела, они уснули, держа друг друга в объятиях, но проснулся Андрей Витальевич отдельно и даже к Давиду спиной.

Свет еле проходит сквозь шторы, машины на улице ездят туда-сюда, и всё по-прежнему, но сможет ли выжить Андрей Витальевич, если Полоцкий, проснувшись, оденется, распрощается и уедет? Он решил не будить Давида, пусть бы тот никогда не проснулся, и можно будет лежать в постели до скончания веков, опираясь на локоть, и смотреть на него. Разве что-то еще в жизни нужно?

Темные круги-облака вокруг глаз, бледная кожа, на ней несколько щербинок – остались, наверное, от ветряной оспы. Совсем недавно он появился из зазеркалья, а теперь Андрей Витальевич знает, какой у его тела в том или ином месте вкус.

Проснувшись, Полоцкий потянулся к Андрею Витальевичу, вовлек в поцелуй, запустил пальцы в волосы и таким образом обнял его голову и нажимом отправил вниз.
Андрей Витальевич даже «Доброе утро» сказать не успел. Насадился глоткой, как мог, потом опять вверх, и вниз – такая простая механика. Он старался быть нежным, как лесная нимфа, как виллиса, и Давид отзывался, вздрагивал всем телом, толкался в рот, а Андрей Витальевич принимал его до упора.

А потом Давид перевернул его, смочил кое-как вход, и – для истерзанного прошлым вечером Андрея Витальевича это стало болезненным испытанием.

Стиснуть зубы и терпеть, пока Давид вколачивается в горящее болью тело, царапает кожу, словно бы всхлипывает в исступлении. Пусть это будет расплатой за прошлую ночь. За звездопад в глазах, за слова, такие, что говорятся только в страсти и полузабытье, а в другое время как бы и не существуют.

- Ой, а у тебя кровь, - сказал Давид, когда отдышался – после.

Андрей Витальевич провел рукой – и правда, кровь осталась на пальцах.

Вот так штука, и как реагировать? Ничего страшного, со всеми бывает? – так надо сказать? Не переживай, Давид?

Но ведь он не переживает.

- Я люблю тебя, - сказал вдруг Андрей Витальевич. Давид накрыл ладонью его щеку, Андрей Витальевич положил сверху свою перемазанную кровью ладонь.

Смотрели друг на друга долго-долго, за это время вся кровь из него могла бы вытечь, залить пол, затопить нижних соседей, жильцов через этаж, подвал…

Так тихо, так хорошо слышно, как уходит время: приближается минута, когда Полоцкий, распрощавшись, уйдет. Слышен такой звон: вроде бы насекомое бьется о стекло, бьется, бьется, себя не жалея, чтобы потом, изранившись, упасть вниз.

- Я тоже тебя люблю, - сказал артист балета Давид Полоцкий.

- Правда?

- Ну да, а что?

- Меня?

- Тебя.

- Ты любишь - меня?

- Да.

- Да?

- Да.

«И что я сделал такого, за что меня так скоропостижно полюбил этот человек».

«И чем мне отплатить за эту любовь».

- Что мне сделать для тебя? – а это получилось так томно, не хватало только зардеться.

- О-о. А что ты можешь предложить?

- Я? Вот моя кровь, - Андрей Витальевич предъявил руку с бурым мазком, - Вот моя жизнь, - повел этой рукой, как бы показывая свою комнату, - Вот он я, - закинул на Полоцкого ногу – всё бедро исполосовано ударами ремня, навалился сверху, выдохнул в губы:

- Ты вся моя жизнь. Я весь твой.

- Да, ты соответствуешь!

- Чему соответствую?

- Тому, что я думал о тебе...

Любить, и быть любимым – не в этом ли смысл жизни, который всё время теряется, вот он вроде бы был и - вот черт, опять потерял.

После короткой прелюдии, если её можно так назвать, когда она больше похожа на борьбу, Давид закидывает его ноги на плечи, сгибает пополам и горячо целует, пока трахает.

Значит, он любит.

Яркий свет бьет в глаза. Кровь – так себе смазка, и удовольствие тоже «так себе», но вот когда Давид кончает внутрь, становится совсем не больно, и сладко, и опять приходится плакать.

А после слез краски яркие, и всё такое промытое, чистое. Андрей Витальевич смотрит, как неожиданно проглянувшее солнце золотит кожу Давида. Тот зачем-то запихивает пальцы ему в рот и просовывает чуть ли не в глотку.

- Я люблю тебя, - слышится, - Обожаю. Хочу знать, как далеко мы зайдем.

О, мы дойдем до Индийского океана, до края Вселенной по шкале болевых ощущений – если ты, конечно, уверен, что хочешь об этом знать.

Андрей Витальевич смотрел на него, валяясь в постели.

Он одевался.

Но нет, не так, а с надрывом, как в русской драме, перед тем, как герои застынут в немой сцене истуканами:

- Он одевался!

Распрощался и ушел.

Андрей Витальевич проводил Давида до лифта, вернулся домой и лег обратно в постель. Она пахла их спермой и потом, их любовью и страстью – этим божественным запахом и дышать бы всегда.

Засунул руки под подушку – измятая, чуть влажная ткань еще хранила тепло Давида. Уткнулся носом – почувствовал аромат его духов. Закрыл глаза – лицо любовника так и стоит перед внутренним взором.

Андрей Витальевич повернулся неловко и напомнила о себе ноющая боль. Первый раз такое, с мужчиной, но, оказывается, отдаваться совсем не стыдно. Да стоит ли об
этом вообще?

Первый раз чувства такой силы, что хочется плакать и бросать клятвы в вечность, лететь в ночном небе со звездами и застрелиться одновременно.

И как же быстро всё это случилось: совсем недавно и знакомы не были, а теперь - якорная цепь сковала жизнь Андрея Витальевича с жизнью Давида Полоцкого.
Но, к несчастью, несколько минут назад последний облачился в черную рубашку и брюки, накинул свои меха и исчез в съезжающихся дверях лифта. И лежать теперь Андрею Витальевичу в остывающей пустой постели, и наблюдать, как всё обращается в тыкву.
Гнетуще и не-вы-но-си-мо.

Картина 6.

На следующий день снег растаял, и будто бы вернулась назад поздняя осень, в которой жизнь Андрея Витальевича тогда еще проистекала обыденно.
И, что по-настоящему было ужасно, Давид уехал на гастроли.

По несколько спектаклей в нескольких городах – только это Андрей Витальевич и знал. В сценические дела любимого он хотел оставаться не особенно посвященным, потому что чем больше Полоцкий казался пришельцем из иного, театрально-художествено-богемного мира, тем труднее становилось дышать Андрею Витальевичу. Пусть бы Давид был рядом, и только они вдвоем, а всё остальное где-то там, за рекой на другом берегу.

Но он уехал, и поэтому небо стало такое серое и низкое, что каждый раз, выходя на улицу, Андрей Витальевич рисковал задеть его макушкой и растрепать себе волосы. Потянулись долгие-долгие дни. Андрей Витальевич думал о Давиде Полоцком все время: когда боролся с утренним и вечерним холодом, когда чертил на работе, пил чай и даже когда бежал за трамваем.

Не хотелось видеть ни родственников, ни приятелей, ни одного из двух существующих друзей. Ведь Андрей Витальевич предстал бы теперь перед ними другим человеком, не тем, кого они знали. А это было бы нечестно с его стороны.

Второй его друг жил в Америке, он уехал туда после университета. Уж кто-кто, а Роман, великий эстет и модник, понял бы всё, что случилось у Андрея Витальевича. Но он за океаном, и по интернету такое не расскажешь, это нужно на горло себе наступить.

Так прошла пара недель, а может быть, пара тысяч лет, а потом между Андреем Витальевичем и Давидом Полоцким состоялся такой разговор сообщениями по мобильному телефону:

Д.: Сегодня отбарабанили последнюю «Ромео и Джульетту» в Киеве, отлично! В гостинице с каждым днем всё холоднее и холоднее. Завтра утром собираю вещички и сдаю ключики.

А.В.: Возвращаешься в Москву, я надеюсь?

Д.: В Москву не раньше следующей недели. Хочу заехать в Харьков к Д.

А.В.: Кто такой этот Д.?

Д.: Денис Трехов. Он актер, играет в Харьковском художественном театре. Мой друг. Хочу его повидать, пока есть немного свободного времени.

А.В.: Вот значит как.

Д.: Как-то так.

А.В.: Выходит, ты там не скучаешь по мне?

Д.: Но мы же увидимся скоро, Андрей! Хватит, прекрати это всё.

Значит, хватит.

Андрей Витальевич отложил мобильный телефон и уставился, чуть дыша, не мигая, в монитор компьютера. По досадной случайности, кузина Катя гостила у него, и выхода своим чувствам он не мог предоставить.

Д.: Андрей.
Д.: Андрей.
Д.: Андрей.
Д.: Ненавижу тебя

Видишь, там – звезды гаснут одна за другой?

- У мужа одни проблемы на работе. Представь себе, начальник вчера сказал ему про что-то там такое, что это – подсудное дело и за это сидят в тюрьме по шесть лет.

Тюрьмой угрожает! Ни во что не ставит Витю этот гадский начальник! – Катя появилась в комнате Андрея Витальевича с чашками чая и разжаловалась.
В автоматическом режиме Андрей Витальевич сказал:

- Ужас-то какой. Такие вот они, эти огромные корпорации.

- Не жалеют никого!

- Кать, а у тебя бывало, что ты к кому-то со всем сердцем, а он тебя, судя по всему, ни во что и не ставит. Я не о начальниках, конечно.

- А Борис в институте? Ты его уже забыл?

И точно, Катя страдала тогда так, что родители в конце концов отправили ее к психотерапевту – а свинья Борис попал в аварию на мотоцикле, и в больнице познакомился с девушкой, на которой вскоре женился.

- А что это ты спрашиваешь? Что-то случилось, Андрюш? Кто же она? – спросила Катя с участием.

- Да так, никто, - ответил Андрей Витальевич не без сожаления.

А потом, когда Катя удалилась, всё старательно воссоздаваемое присутствие духа словно бы сдуло ветром.

Разбиты оказались и зеркало, и бокалы, и чашки. Андрей Витальевич плакал в исступлении, корчился и царапал грудь в попытках выцарапать оттуда ревность в отношении Полоцкого, чтобы осталась там одна только чистая любовь и самопожертвование.

Когда порыв отхлынул, он успокоился в постели, свернулся, всё еще подрагивая от слез. В складках одеял обнаружился осколок стекла, о который Андрей Витальевич порезался локтем. Осколки: зеркальные, белые, прозрачные, мельчайшие и побольше – теперь они были повсюду.

Чистая любовь плюс самопожертвование - вот то, к чему стоило стремиться, не дать метастазам ревности множиться, не требовать, не придираться, не выставлять претензий, ведь если всё еще можешь касаться Давида Полоцкого – значит ты в сказке, а можно ли, находясь в сказке, выказывать неудовольствие по какому-то поводу?

конце концов Андрей Витальевич провалился в какую-то глухую, непрочную бездну и уснул.

Все следующие дни он чувствовал себя так, как человек, который болен и узнал точное количество дней, сколько осталось пребывать на этом свете.

То есть с виду ты всё такой же, как прежде, но ходишь с осторожностью и дышишь еле-еле через раз, чтобы не потревожить здоровую пробоину в груди, невидимую для окружающих.

Полоцкий не звонил, не писал сообщений. Проводил, по-видимому, в этом своем Харькове время со вкусом. Андрей Витальевич тоже решил, что будет помалкивать и не беспокоить любимого, раз уж избрал себе чистую любовь плюс самопожертвование.
Так и настал тот день, когда Давид вернулся в Москву. Но на этом молчание не прервалось. Через здоровую пробоину в груди Андрей Витальевич сдувался со свистом.

В пятницу давали «Дона Кихота», и Полоцкий должен был танцевать в составе труппы.

Андрей Витальевич купил один билет (где они, те времена, когда нужно было два: на него самого и сестру? - затерялись в дыму и мгле) и вечером, после работы, собрался идти на балет.

Заехал с работы домой предварительно, до того, как увидит Давида Полоцкого. Переоделся: рубашка, брюки, и даже повязал галстук-бабочку, а сверху натянул кардиган, и в трюмо отразился Андрей Витальевич праздничный, вечериночный – таким должен был смотреться в этом наряде, но при ближайшем рассмотрении он выглядел усталым и черным, словно тяжелая болезнь съедала его изнутри.

Давид сказал, что ненавидит, Давид черт знает что делал в этом, провались он под землю, Харькове, Давид и теперь молчал.

Неужели он даже не думал, что его самый преданный поклонник может и задохнуться при таком обращении?

Андрей Витальевич заглянул в свою комнату, и там о любви его к артисту балета свидетельствовали битые стекла повсюду. Как осколки разбитого сердца, но что это за глупое сравнение, сердце ведь мягкое, а стекла колючие, острые, режутся…

Дополняя вечерний наряд, Андрей Витальевич поднял поблескивающий на полу осколок бокала, положил в карман и поехал в театр.


URL
   

WTF balet 2014

главная