Комментарии
2014-02-18 в 12:22 

wtf balet 2014
Картина 7.

В тот вечер Давид Полоцкий танцевал одну из главных ролей - бедного и задорного цирюльника Базиля, который хотел жениться на столь же задорной Китри, дочери трактирщика, а трактирщик, соответственно, планировал выдать любимую дочь за очень скучного, напыщенного, но зато богатого дворянина.

Перед тем, как сдать пальто в гардероб, Андрей Витальевич вытащил осколок стекла из кармана и держал его с тех пор в кулаке, как ребенок держит деньги, выданные на мороженое.

И, когда Давид Полоцкий выбежал на сцену прыжками на высоком взлете, Андрей Витальевич в полумраке зрительного зала покрепче сжал в кулаке свой осколок - острый край впился в ладонь.

Музыка Минкуса искрилась, как иней на морозе. Веселье на сцене вступало в острый контраст с тем, что тлело в выгоревшей пустыне на душе у Андрея Витальевича.

Он перекатывал в ладони осколок, ища правильного его положения.

По части хореографии «Дон Кихот» требует виртуозности, мастерства, отточенной техники. Полоцкий справлялся на «пять», или, по системе оценок хореографического училища, на «девять» (а на «десять» может станцевать только Бог).

Когда Базиль-Полоцкий отправил Китри в головокружительную поддержку, Андрей Витальевич решительно сжал кулак.

Боль врезалась в ладонь и прошила руку до плеча, на какое-то время Андрей Витальевич оглох и ослеп.

А потом вернулся в себя, и снова услышал разноцветную музыку.

На сцене по-прежнему был праздник, Давид Полоцкий, как и раньше, летал, парил, зависал в воздухе, будто закон земного тяготения работал для него не так, как для всех других. Сверкал глазами, кривил напомаженные губы, морщил белый от грима, высокий свой лоб.

Андрей Витальевич знал, как эти губы целуют, и с них же когда-то сорвались слова о любви.

Струйка крови грозилась испачкать вечериночные брюки – носовой платок оказался очень кстати, так здорово, что мама научила всегда брать его с собой.

В одной руке осколок, вторая с платком под ней, и дамы с мужчинами сидят вокруг, они все знать не знают, что Андрей Витальевич истекает кровью. А его любовник танцует на сцене под оркестр, вскидывая в гран-батманах алебастровые стройные ноги.

Когда Базиль-Полоцкий исчезает за кулисами, можно чуть перевести дух.

Танец Санчо Пансы – уморительный и совсем не похож на классическую хореографию, то, как он раскидывает короткие ножки, уместнее называть «коленца», а не «па». А Дон Кихот Андрею Витальевичу понравился, он нашел в нем что-то сходное с самим собой. Благородный долговязый рыцарь, и верит в красоту и любовь.
Но до Дона Кихота Андрею Витальевичу далеко: у него нет рядом Санчо Пансы, и вообще никого нет, а ветряные мельницы сбивают с ног и того и гляди переломают все кости.

Полоцкий солирует: повороты, пируэты, батман, Полоцкий блещет, и Андрей Витальевич ищет еще какое-нибудь положение осколку в липкой от крови ладони.
Давид зависает над сценой в отчаянном прыжке, словно бы невидимые канаты поднимают его вверх – Андрей Витальевич сжимает чистой рукой ту, что в крови.

И, чудесная музыка, музыка-шампанское, музыка-искры, она заглушает звук втягиваемого сквозь стиснутые зубы воздуха.

Финальный танец Китри и Базиля – торжество красоты и любви. И в изорванную душу Андрею Витальевичу льются эти красота и любовь. Боль выжгла в нем мрачную туманную подложку под чувства к Давиду Полоцкому, которые, вообще-то, должны быть чистыми - несколькими днями раньше он так решил.
Намочив носовой платок и запершись в туалетной кабинке, он вытирает от крови руку, на которой расцвели бордовые штрихи. Вид крови уже не вызывает ни единого движения в сердце. Опустив крышку, Андрей Витальевич садится на унитаз и слушает внутри себя музыку: чистую, холодную. Как будто крупный снег падает – такая она медленная, эта музыка.

«Ноктюрн» - вспоминается слово.

И, выйдя из театра на улицу, прямой, как стрела, Андрей Витальевич решается позвонить Полоцкому, потому что боль расцепила весь этот клубок, который вырос в душе за время разлуки, дала несколько решений и ответов.

- Я был на твоем спектакле сейчас, Давид… Дэйв. Я знаю, тебе нравится, когда тебя так называют. Ты блистал сегодня. Ты такое на сцене творил.

Голос подрагивает, колени тоже. Реальность четкая до болезненного. Давид говорит в трубке:

- Если честно, я даже плохо помню, что там делал…

- Это было великолепно. Я еле сдерживался, чтобы не кричать. А ты где?

- Да курю на лестнице.

Голос Давида хриплый как после секса, или, например, до.

Когда он появляется, сердце Андрея Витальевича, его нежное сердце, пропускает столько ударов, что будь он постарше, рисковал бы свалиться с инфарктом. Музыка в душе изменяется, и это уже хэппи-джаз, а не что-то морозно-отстраненное, как тогда, среди кафеля в туалетной кабинке.

- Вот ты и вернулся, - в громадной растерянности сказал Андрей Витальевич.

- Вернулся, - сказал Полоцкий, - Здравствуй, Андрей. А, вот еще что. Ты извини, что я молчал. Я не знал, что тебе сказать, потому что я вроде как должен был оправдываться перед тобой, но я не умею оправдываться. И вообще…

- Тебе не нужно было оправдываться.

- Но мне казалось, что тебе нужны объяснения. Про Трехова… Чтобы ты не ревновал.

- Не нужно никаких объяснений. Я теперь понял всё.

Выражение лица Полоцкого сделалось тревожным и виноватым.

«Неужели он подумал, что мы расстаемся?!» - подумал Андрей Витальевич, и почувствовал, как хлещет в груди сумасшедший, горячий поток.

- Что ты понял? – спросил Полоцкий неприятным тоном, таким, будто его придушили.

Его голос был слышен еле-еле, словно через толстое одеяло. Мысли салютными залпами взрывались в голове.

«Ему не всё равно!»

«Он неравнодушен ко мне, а значит?..»

На Москву садился снег, оркестранты из театра шли мимо них с футлярами, шумели машины, а Андрей Витальевич раскрыл ладонь перед Давидом, и на раскрашенной порезами коже лежал осколок стекла.

- Что ты натворил, - сорвалось с губ Полоцкого теплым облачком пара.

- Чистая любовь плюс самопожертвование, - ответил Андрей Витальевич.- Никакой ревности. Никакого ущемления свободы твоей прекрасной личности, Дэйв. Теперь, я знаю, как это. Теперь всё правильно будет.

- Андрей…

- Чистая любовь плюс самопожертвование. Я люблю тебя, Дэйв.

- Я тоже тебя люблю.

И упали с обрыва, и полетели навстречу белые московские крыши.

Когда наступила глубокая ночь, и после всего они лежали в полумраке комнаты Андрея Витальевича, в разворошенной постели, у последнего высветилась мысль:
«Я всегда буду с тобой».

Как неоновая вывеска зажглась в черноте.

Они медленно касались друг друга, словно бы узнавая заново. Кончиками пальцев Андрей Витальевич водил по еще влажной груди любовника. Такая мягкая кожа, а под ней запрятана силища, чтобы бросать Китри в поддержку на одной руке.

- Ты любил Китри?

- Когда танцевали, любил больше всех.

Никакой ревности, никакого ущемления свободы прекрасной личности. Уж если так нужно, пусть вращает и Китри, и Одетту-Одиллию, и Джульетту, кого угодно, а Андрею Витальевичу достаточно того, что они с Давидом лежат сейчас рядом в тепле.

С улицы долетел грохот, и на оконном стекле полыхнули разноцветные отблески – кто-то устроил салют. По-видимому, там тоже был праздник.

- Они там счастливы - как и мы, - сказал Андрей Витальевич.

- Мы счастливее, - отозвался Полоцкий.

- В миллион раз?

- А как иначе?

Андрей Витальевич поднял Давида посмотреть на салют, и они долго-долго, без конца и края целовались у окна, пока на улице падали звезды: красные, зеленые, розовые...

Дрожали от залпов стекла и вселенные разноцветно взрывались, а Андрей Витальевич срастался с Давидом Полоцким так, чтобы по возможности – навсегда.
И до чего становится страшно, когда у тебя есть такое счастье!..

Такая долгая, нескончаемо счастливая жизнь, что выбежать бы на улицу в полузабытье, остановиться в арке, сжаться у стены и плакать, плакать, плакать… Ведь кто - кто дал право на это зашкалившее нескончаемое счастье?.. Сколько оно стоит по меркам мироздания?

Пока Андрей Витальевич целовался, он чувствовал, как берет и крепче и крепче стискивает душу маленькая холодная ручка.

Салют в честь неизвестного чужого праздника кончился, и в комнате воцарился непрерывный, не расцвечиваемый сполохами мрак.

- Давид, будь осторожнее, - сказал Андрей Витальевич шепотом, как говорят страшную тайну, - тут везде полно разбитых стекол.

Сразу тот шагнул от окна на постель, возвысился над Андреем Витальевичем, стоя на кровати.

- Это же надо, а? Я мог порезать ногу, Андрей! Тогда был бы конец, понимаешь? Конец!

- Прости, прости меня, - Андрей Витальевич бросился к стоящему на кровати, как фарфоровая кукла, любовнику, обнял его, задыхаясь от чувства вины, стал целовать обнаженную кожу, где доставал, стоя перед Давидом на полу. Тот вплел пальцы в его волосы, но возмущаться не кончил:

- Ты вообще только представь себе, если бы я повредил связки из-за твоих стекол! Я не смог бы больше танцевать!

Такого Андрею Витальевичу говорить не дозволено, даже когда смерть разлучит их, но в ответ мысли судорожные, как вздохи рыдающего человека, непрошеные, страшные:

«И ты был бы только мой,
только ты и я,
я и ты,
и ничего больше,
и тогда ничего не мешало бы нам»

URL
2014-02-18 в 12:22 

wtf balet 2014
Кажется, что в комнате становится еще темнее, наверное, в этот самый «волчий час» фонари за окном не светят в полную силу.

- Прости меня. Я сейчас принесу твои ботинки, - кротко сказал Андрей Витальевич.

Поднес руку Полоцкого к губам и поцеловал, опустился на колени и стал обувать любимого, чтобы стекла не изрезали его великолепные ступни.

Давид взял его руку – Андрей Витальевич вздрогнул от боли.

- Зачем ты сделал это с собой?

В такой час все разговоры вполголоса, интимные, честные. Андрей Витальевич ответил:

- Я хотел убить ревность.

- Но ведь вместе с ревностью ты мог бы убить любовь. И себя.

- Моей любви не страшны эти царапинки, Дэйв. А про себя я ведь тебе говорил. Про самопожертвование.

- Так делать нельзя, Андрей. Это неправильно. Это страшно.

- Но иногда хочется боли, Дэйв, - тихо сказал Андрей Витальевич. – Так нужна она иногда.

- Да я знаю.

Андрей Витальевич потянулся к компьютеру и включил негромкую музыку.

Они танцевали с Давидом не то вальс, не то танго, в темноте вообще ничего не понятно, пожалуй, это было так себе вращение небесного тела вокруг прекрасной звезды. Иногда Андрей Витальевич наступал босыми ногами на крошево хрусталя и фарфора, чувствовал, как жалят осколки. Танцы на битых стеклах тем и хороши, что помогают не сойти с ума от переконцентирированного счастья, от которого, кажется, трещат кости.

Сердце в те минуты вообще не щемило – от него сразу вся боль отхлынула.

Картина 8.

На следующий вечер они встретились снова.

Те, кто любят друг друга до бесконечности, должны видеться каждый день – это давно пора вписать в мировые устои как следствие из какого-нибудь закона - сохранения энергии, например.

Любовь не должна исчезать в никуда, нужно видеться, чтобы она не лилась попусту в пространство, равнодушное ко всему.

Итак, Давид встретил Андрея Витальевича с работы, и они поехали поужинать в ресторан с итальянской кухней.

Это просто сказать – встретил с работы, поехали поужинать, но, увидев из дверей проходной знакомую фигуру, Андрей Витальевич чуть не расплакался.

«Он ждет – меня!» - и слетать бы на Луну и обратно, чтобы хоть немного успокоиться.

И обнять любимого нельзя – смотрят все.

За пиццей Давид рассказывал о новой постановке, которая казалась довольно нелепой по сути, но зато музыка к ней – Шостаковича.

- Тебе самому нравится этот «Светлый Ручей»? – спросил Андрей Витальевич, отхлебывая вино.

- Ну, оно ностальгическое. Ударники труда, работницы, зажиточные крестьяне – и все танцуют.

- Необычно.

- Ага. Но играть в нем куда легче, чем в «Ромео и Джульетте», например. Даже сравнивать не приходится. Там всё довольно наивно.
Давид Полоцкий должен был играть в «Светлом ручье» танцовщика «артистической бригады», присланной развлекать рабочих колхоза. Андрей Витальевич представил комбайны, ползущие по золотым полям пшеницы, вой заводского гудка поутру, доярок в косынках. И об этом можно написать балет – так интересно.

- И когда же премьера?

- Четвертого апреля.

- Надо же! А пятого у меня день рождения!

- Здорово. А у меня в июле, - сказал Полоцкий, - А что ты хотел бы на день рождения, кроме прохода на премьеру, само собой?

- Проход на генеральный прогон? – предположил Андрей Витальевич и взял еще кусок пиццы, за которым потянулись, иссякая, кремовые нити сыра.
Давид рассмеялся.

- Увидеть тебя в роли кого-то там раньше всех, это же так прекрасно, - сказал Андрей Витальевич.

- Но не тянет на подарок, к тому же, нельзя дарить раньше времени, а так и получится.

- Значит, мне нужно придумать, чего я хочу?

- Именно. Заранее, если можно, а вдруг я не успею потом найти то, что тебе захочется. Знаешь, перед премьерой всегда много заморочек, голова идет кругом.

«А чего я хочу? Только одного: чтобы ты и я – навсегда»

Подумалось, как они едут на машине по каким-то деревням, в Шотландии, например - там красиво, а потом во встреченной по пути церквушке священник тайно венчает их. Конечно, этому не быть, оно за гранью реальности, но в их случае почти все планы на жизнь попадают за эту грань.
Они бы надели вечерние костюмы, припрятанные в багажнике именно на такой случай – там, в затерянной шотландской деревне. А потом, при шляпах-цилиндрах, прогуливались бы в роще, и, скорее всего, потанцевали бы на какой-нибудь вымощенной брусчаткой площади.

Хотя и в Москве не хуже: Давид рядом, вернулся с гастролей, любит, и сказка вовсю воплощается в жизнь.

Андрей Витальевич открыл дверь перед Полоцким, и, выйдя из ресторана, они попали в замечательный зимний вечер.

- Андрей, идем туда! – указал Давид.

- А что там?

- Сад Эрмитаж! Тут близко, идем!

Пройдя в ворота, они оказались в саду, зачарованном и заснеженном. На деревьях переливались гирлянды – столица готовилась к новогодним праздникам.
Отошли подальше от гуляющих парочек и от души извалялись там в снегу (причем эта идея пришла обоим в голову одновременно), потом отряхивали друг друга, хохоча, а потом, чуть отойдя от места снежного побоища, Дэйв прыгнул обратно в сугроб и принял позу морской звезды.

Андрей Витальевич сел на снег и нагнулся над лежащим на спине Давидом, снял варежку, чтобы коснуться его губ, но пришлось передумать – в сторону их безумств и так уже глазели некоторые посетители сада.

- Ты - мой самый главный подарок, - сказал Андрей Витальевич, - Ничего лучше мне жизнь еще не дарила.

- Я люблю тебя, - ответил Давид.

URL
2014-02-18 в 12:23 

wtf balet 2014
Мимо них искорками сыпался мелкий снежок. Было так хорошо, что поневоле приходилось думать о том, возможна ли вообще жизнь после такого как этот, вечера.
Окажись Давид не рядом – и сад, и снег, и предновогодняя Москва – всё обратится в тыкву.

И вообще, кажется, они резвятся возле пропасти, вон она, рядом, за тем забором, и как только Дэйв не слышит дыхания этой страшной и черной бездны?

- Смотришь в небо и кажется, словно падаешь в пропасть, - сказал вдруг Давид, и Андрей Витальевич, вздрогнув, велел ему подниматься – чтобы не застудил спину.

До метро возвращались раскрасневшиеся, в снегу, который до конца не отряхнулся – ну точно как в детстве, разве что санки не волокли за собой.
В детстве не нужно было думать о грядущих разлуках, которые хуже, чем резать себя по живому. Андрей Витальевич сжимал и разжимал руку в мокрой варежке, и раны от стекла давали о себе знать. Это вытрезвляло, и не ныла так сильно душа.

Быть может, такого вечера больше не повторится, а если и повторится, то значит, в третий раз уже не повторится, а если и в третий, то, значит, потом только помереть - вертелось и вертелось в голове у Андрея Витальевича.

Но сейчас так хорошо, что прямо невмоготу, и очень страшно, ведь в такие моменты ближе всего дышащая, черная бездна…

У метро остановились покурить в укромном уголке, точнее, Давид Полоцкий курил, а Андрей Витальевич любовался им с сигаретой.

- Давид, а ты мог бы…?

- Мог бы что?

- У тебя есть сигарета, - и Андрей Витальевич задрал рукав куртки, расстегнул манжету и обнажил запястье, голубоватое в уличном свете, такое беззащитное на морозе.

- Искупление, да? Опять? – догадался Давид, и с тоской и жалостью посмотрел на оранжевый кончик сигареты, потом на нагую руку.

- Да. Опять.

Когда любишь, приходится отрывать от себя лепестки. Не отрываешь – не любишь. Полюбишь так, как Дэйва – начнешь отрывать. Всё элементарно, но не донести до другого такие простые истины – проще объяснить искуплением, которое Давида в тот, первый раз, так заводило.

- Зачем ты это делаешь, Андрей?

- Тебе не понять. Но всё будет хорошо, - Андрей Витальевич протянул Давиду распахнутую руку ладонью вверх, - Так очень будет хорошо. Давай.

Давид скользнул глазами по голой, с проступившими мурашками коже, потом посмотрел в лицо Андрею, и взгляд его был сплошное нежелание и испуг.

- Я не могу так, - выдохнул с дымом Полоцкий.

- Но Дэйв, ты ведь любишь меня?

- Люблю.

- Раз любишь, если не обманываешь, так окажи мне услугу, прошу тебя. Мне нужно до смерти. Я хочу.

- Ну подожди, Андрей, дай, докурю.

Полоцкий убийственно медленно докуривал и собирался с духом, под конец в его глазах и вовсе блеснул болезненный, напополам с обреченностью, интерес.

Как фея волшебной палочкой, он тронул запястье Андрея Витальевича тлеющим кончиком сигареты. Она потушилась, как и надо было.

Короткий громкий вскрик Андрея Витальевича отразился от крыш и полетел в черное небо. Боль была такая, что в глазах потемнело, нужно было кричать, а в центре Москвы - нельзя.

- Андрей, прости меня! – не заботясь о возможных зрителях этой сцены, Давид схватил Андрея Витальевича в охапку.

- Всё хорошо, - сказал Андрей Витальевич потусторонним голосом.

- Что мы творим, Андрей, черт побери?

- Это настоящие чувства Дэйв. Если любишь, взаправду, не понарошку - отрываешь от себя лепестки. А я люблю тебя. Вот и всё.

В объятьях друг друга они двое стояли и дрожали.

Андрей Витальевич справлялся с болью и говорил:

- Наши чувства – они прекрасны. И мы прекрасны в этих чувствах. Таких, как мы – просто нет. О нас надо танцевать балет, или назвать что-нибудь в нашу честь. Я всегда буду любить тебя, Дэйв. Это такое счастье, что мы полюбили друг друга, и оно никогда не закончится.

- Мне страшно, Андрей.

- Я люблю тебя.

- Я боюсь.

- Я люблю тебя.

- Мы убиваем друг друга.

- Я люблю тебя.

URL
2014-02-18 в 12:23 

wtf balet 2014
- Мы падаем в пропасть, слышишь? Андрей!

- Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, - повторял, обесценивая раз за разом эти слова, Андрей Витальевич, будто бы в нем что-то сломалось.

Давид оттолкнул его и бросился прочь.

Андрей Витальевич – за ним, окликая:

- Дэйв! Подожди!

Давид проскочил турникеты в метро и побежал вниз по эскалатору, а Андрей Витальевич следом, в жерло тоннеля.

- Дэйв!

Люди оглядывались на крик, и, встретившись взглядом с Андреем Витальевичем, отводили глаза. Еще бы, это они спускались в метро, а он – прямо в пылающий Ад.
Проворностью Андрей Витальевич не отличался, и, когда добежал по эскалатору до самого дна разверзнувшейся пропасти, синяя дутая куртка уже затерялась в толпе.
Упал на скамейку и принялся звонить Давиду. Недоступен. Ущипнул руку там, где сигарета Давида оставила метку, стиснул зубы от боли так, что они едва не раскрошились.

Недоступен.

Надо ехать домой, в метро нельзя отрывать от себя лепестки, и слезы тоже не разрешаются.

Андрей Витальевич принялся писать сообщение, и пока выдумывал, что написать, от Давида пришло:

«Мы больше не встретимся».

Вот и всё. Забиться в какой-нибудь угол и плакать, плакать, плакать…

Так Андрей Витальевич и поступил, когда добрался домой, даже свет включать и разуваться не стал.

А потом он затих, обессиленный, расколотый от края до края. Лежал на диване, разбросав руки: на одной саднящее пятнышко от сигареты, на другой порезы от осколка бокала.

Вот и кончилась сказка, или ее возвратили тем, кто ее действительно заслуживает, тем, кто сможет с ней совладать.
Он думал, что сделает с собой что-то страшное, оказавшись дома, но почему-то это не потребовалось, да и слезы иссякли слишком быстро, а он думал, что не сможет успокоиться несколько суток.

Андрей Витальевич встал и с осторожностью посмотрел на себя в зеркало, чтобы узнать, видна ли зияющая дыра, которая теперь в нем осталась.

Дыры не было, только один усталый человек.

Вероятно, хороший, главное – живой.

Ожог на запястье Андрей Витальевич обработал, битые стекла из своей комнаты – вымел и выбросил. Смятые простыни на постели пахли спермой, потом, кровью - именно такой у мужской любви аромат. Стараясь не вдыхать его, Андрей Витальевич сдернул белье и выбросил тоже. Пришлось распахнуть окна – казалось, что по квартире витают призраки, сотканные из терпких запахов, стонов, звуков плоти, ударяющейся о плоть. Холодный ветер ворвался в дом, надул паруса-занавески.
Прибравшись, хотя это больше походило на похороны любви, Андрей Витальевич спустился во двор, вдохнул полной грудью мерзлого московского воздуха.

Трескучая зимняя ночь, и такая тишина вокруг…

Теперь он без любви, брошен, оставлен, покинут. И нужно учиться жить дальше – теперь одному.

Почему-то легче, чем могло бы быть, наверное, включился защитный механизм, чтобы психика не пошла вразнос, но потом придут и ломки и фантомные боли, расставание душ не происходит в один миг, души рвутся, пока не устанут.

Но время - оно как море, в нем все камни обкатываются в хорошую гладкую гальку.

Андрей Витальевич стоял во дворе, раскладывая всё по полочкам, пока не замерз и не остался у него один нерешенный вопрос: а стоила ли волшебная эта любовь всех чудовищ, что она породила?

Он вернулся в дом и начал собираться на работу.

И наступил рассвет.

Конец.

URL
     

WTF balet 2014

главная